top
logo

Поиск

-
«2 х 25, или писатель на фоне рижского залива»
Настоящая фамилия Михаила Задорнова — Райтер.... 

Ну–ну, расслабьтесь, господа сионисты и, наоборот, антисемиты: это всего лишь шутка, имеющая, однако, реальную жизненную почву. 

Однажды на съемках одной ТВ–передачи о книгах, которая осуществлялась почему–то в ресторане, к Задорнову подошла хозяйка этого заведения, крутая дама лет сорока — шестидесяти, улыбнулась, сверкая всем золотом своих зубов, и попросила автограф. У Михаила ничего не было с собой, кроме визитной карточки, отпечатанной с одной стороны на английском языке. На этой стороне он и расписался .
— А что тут написано? — спросила крутая дама, желая хоть ненадолго продлить знакомство с кумиром своих телегрез. 
— А–а, тут по–английски, — рассеянно глядя по сторонам, сказал Михаил.
— А что по–английски? — кокетливо брякнула золотой (опять же) цепью дама.
— Ну... Задорнов, райтер...
Дама оцепенела. 
— Как Райтер? — потрясенно прошептала она.
— Вот так. Райтер. Писатель, значит.
— Я понимаю, что писатель. Кто ж не знает, что вы писатель. Но простите... ваша настоящая фамилия — Райтер? — Тут она совсем перешла на шепот, вероятно, чувствуя себя сейчас резидентом, напавшим случайно на важную государственную тайну. Она округлившимися глазами таращилась на Задорнова, а затем, быстро оглянувшись, напряженно и тревожно спросила:
— Вы еврей?..
— Да нет же, — терпеливо объяснял тот, — «райтер» по–английски — писатель. Вот тут так и написано: «Zadornov. Writer».
Но дама, распираемая изнутри сенсацией, понимать не желала. «Шо, я не понимаю? — сияло на ее счастливом лице. — Мы ж свои люди. Задорнов — это для конспирации, а Райтер — это настоящее». — Так вы не еврей? — уточнила она с лукавством, означавшим, что, мол, меня вы можете не стесняться, говорите, что вы эскимос, я поверю. 
Задорнов уже начинал злиться, и она это увидела. 
— А выглядите вы все равно хорошо, — сказала она и отошла. Михаил только руками развел. «Никогда наша страна не оскудеет идиотами»,— вспомнили мы тогда фразу Александра Иванова, ведущего телепередачи «Вокруг смеха», с которой началась задорновская слава. Наши идиоты и их идиотства — питательная среда для всех писателей–сатириков, и Задорнов тут не исключение. Но он умеет все эти идиотства подмечать и выявлять так, как мало кто умеет, поэтому его слава заслужена и персонифицирована: его интонации, его сарказм ни с чем не спутаешь. Как никто он умеет сделать из политика болвана (впрочем, и наоборот тоже); и совсем не случайно его слава достигла апогея именно в тот момент, когда наша знаменитая перестройка достигла, в свою очередь, абсурда. Он этот абсурд угадал чуть раньше, чем тот фактически состоялся . Это, кстати, у него часто бывает. «Прогноз» Задорнова часто сбывается, и это даже несколько страшновато. А в пик абсурда перестройки он увенчал его, как елку верхушкой, своим поздравлением с Новым годом всего постсоветского народа. В полночь. Вместо президента. По телевизору и радио, под бой кремлевских курантов. 

— Страна дошла, — шутил он тогда, — сатирик вместо президента.

Однако не дошла. Все доходит и доходит... Причем веками. И это — неисчерпаемый источник вдохновения нашего героя. 

Вообще президентам от него достается сильно: и старым, и новым, и, по–моему, даже будущим; причем тогда, когда это вроде как нельзя и, уж во всяком случае, опасно.

Это потом редко кто не пинал М. С. Горбачева, не понимая, что служит живой иллюстрацией к басне Крылова о поверженном льве и об осле, который с наслаждением вчерашнего раба его лягает. Однако, пока он был не повержен, пародисты и сатирики язвили и пародировали только по своим кухням, а Задорнов уже делал это на огромных концертных площадках, о чем, наверное, жалеет сейчас, ибо Михаил Сергеевич выглядит сегодня рафинированным интеллигентом по сравнению с некоторыми действующими императорами политики и экономики. Ну что же, над ними он смеется сейчас, и опять, как правило, начинает это первым, а все остальные собратья по цеху уже потом легко скользят по проторенной им, Задорновым, лыжне. В нем есть и отвага, и злость. 

Мне известны все раздражения и недовольства по его поводу со стороны некоторых патриотов “ чистого ” искусства и литературы. Я слышал от них, что он, мол, работает на потребу публике, что временами опускается до пошлости и т. д. и т. п. У меня только одно возражение: эта «публика» составляет сейчас 99% населения, и надо это признать, успокоиться и перестать кичиться тем, что ты наслаждаешься музыкой Шнитке и перечитываешь ночами Шопенгауэра. И для этих 99% кто–то должен что–то делать. Правда, тут есть нюанс... 

Если уж ты заставил слушать себя всю эту публику всеми средствами, имеющимися в твоем распоряжении, даже животным хохотом над сомнительными шутками, дальше ты не имеешь права не делать хотя бы попыток лечения их вкуса и нравственности; не имеешь права продолжать кормить их только тем эстрадным попкорном, к которому они уже привыкли и глотают не разжевывая. 

Так вот, Задорнов эти попытки делает. В каждом его концерте есть два–три момента, когда он всех подводит к зеркалу и заставляет посмотреть на себя если не с отвращением, то с испугом. Можно винить все и всех вокруг, но это путь тупиковый. Надо учиться спрашивать с себя . И он эту простую, но крайне важную мысль старается постоянно внушить залу, который с изумительным даже для русского человека мазохизмом ржет над тем, что он глуп, жаден, необразован и бессовестен. Что вы думаете, Задорнов не знает, где он заигрывает с залом? Знает, уверяю вас, он ведь дома Толстого читает, а не Маринину, но он большой хитрец и хорошо понимает, что с этой публикой разговаривать на санскрите бессмысленно; им надо по-русски и так, чтобы они хоть что-нибудь поняли.

Однако все это мог написать совсем посторонний человек, вовсе с ним не знакомый, а мне уже давно пора переходить к тому, что знаю один я с тех далеких лет, когда мы только познакомились и подружились в 10-й рижской средней школе с производственным, видите ли, обучением. Поэтому это била одиннадцатилетка, и в конце ее я, как и Михаил, получил специальность токаря 1-го разряда, чуть не оттяпав себе мизинец кулачком кулачного патрона, о чем до сих пор имею памятный знак на нем, на мизинце. А его будущей жене Велте , учащейся той же школы, повезло стать чертежницей – деталировщицей, и если бы не это обстоятельство, не знаю, сумела бы она потом защитить докторскую диссертацию и преподавать в МГУ. Да и Мишка тоже врядли чего-нибудь написал, если бы не был токарем 1-го разряда. Однако, если бы это было самой большой глупостью в нашей отчизне, то мы все были бы просто счастливы. 

Мишка (поскольку мы с вами поехали в детство, я некоторое время буду называть его так, как тогда) жил в семье простого русского писателя Н.П. Задорнова. Простого, да не простого, так как он был лауреатом нескольких Сталинских, позднее – Государственных, премий и писал основательно, солидно, и, невзирая на Сталинский премии, просто хорошо. Николай Павлович – по традиции всех почти крупных писателей – не любил истерическую сутолоку больших городов, а любил покой и простор. Все это было в Риге, поэтому Мишке повезло вырасти там, где много воды, зелени и неба, как, впрочем, и мне, который вырос в семье простого (теперь уже без оговорок) русского офицера – «оккупанта».

Теперь мне кажется, как это ни цинично, что нашим отцам отчасти повезло не дожить до того состояния демократии, которое приличные люди называют обыкновенным хамством, а не очень приличные — свободой. Кстати, крылатая фраза Задорнова о «стране с непредсказуемым прошлым» родилась отсюда, из этого детства, из Риги, из жизни его отца Николая Павловича.

Что до «свободы», я думаю, порядочный человек не может быть свободен от семьи, от дружбы, от жалости и сострадания к тем, кто оказался вдруг на обочине новой жизни, тихо скулящим от голода и унижения. Забегая вперед, скажу, что мой друг Задорнов не свободен от вышесказанного. Он старается помогать. И хотя все помочь нельзя, он старается. В силу особенного, интеллигентного, дворянского, я бы сказал, - воспитания, он старается это делать деликатно, так, чтобы человек этого не заметил, чтобы это его не оскорбило и не выглядело милостыней.

Однако вернемся туда, где тридцать пять лет назад он жил в Риге (сейчас это кажется просто смешным) на улице Кирова, а я за углом – на улице Свердлова. Мы жили практически в 150-ти метрах друг от друга. Мне 13, ему 12 лет. Познакомились в школе. Он всякий раз рассказывает, что, мол, играли мы в настольный теннис, и я , проиграв, решил взять реванш тем, что спросил: скольких девочек он уже целовал? Зардевшись, он соврал, что одну. На что я с нахальством опереточного любовника якобы небрежно ответил, что у меня, мол, за плечами уже семьдесят пять оцелованных девочек. В каждом новом изложении количество девочек растет, и на моем аналогичном юбилее в прошлом году Мишка назвал цифру восемьдесят шесть. Но, согласитесь, сатирик без гиперболы — это хуже, чем песня без баяна, чем ежик без иголок, чем токарь (даже страшно подумать!) без кулачкового патрона.

Так вот. После уроков, домашних заданий, тренировок, став на пару часов свободными, мы встречались вот на этом углу Свердлова и Кирова и шли в Стрелковый парк гулять. Угол Свердлова и Кирова у всех мальчишек нашего района назывался «пятак»; именно на «пятаке» назначались встречи, нередко там вспыхивали драки, но, замечу, никогда не было драк русских с латышами, да и латышский язык мы учили вполне добровольно с четвертого класса, справедливо полагая, что надо знать язык и культуру того места, где живешь. Я даже теперь могу кое–как объясниться на латышском языке, а тогда даже разговаривал.

Сейчас будет набор существительных, которые для многих — ничто, а для нас с Михаилом — все, быть может, даже лучшая часть жизни; и минимум остальных слов, которые тоже могут вдруг понадобиться ...

Итак: парк, старые деревья, канал, по берегам заросший ряской, лебеди на нем, кем–то построенный домик для лебедей, в котором ни один уважающий себя лебедь жить не станет (Задорнов потом расскажет об этом домике на концерте, добавив, что на нем висела табличка: «Посторонним вход воспрещен». И с соответствующими комментариями типа «Посторонним лебедям?..» или «Кому придет в голову ползти в этот домик?» Я, честно говоря, этой таблички не помню, но органичный симбиоз увиденного, а затем доведенного до маразма — всегда был одним из его основных приемов). Ну, дальше... Беседка у канала, каменные ступени, слегка тронутые мхом, — вниз к воде; фонтан в глубине парка, никогда не работавший, в виде какого–то каменного идола (у него изо рта должна была бить струя, но я это видел только один раз в жизни); скамейки, на которых тогда еще ни один балбес не увековечил свое имя; первые поцелуи на этих скамейках со школьными же девчонками — скромный и целомудренный, я бы сказал, сексуальный опыт. Нежность, романтизм, сентиментальность, которые было стыдно выразить. Тени, фонари, запах сирени, стихи, готовность № 1 к любви, которой пока все не было; мучительный и ложный стыд от того, что выгляжу не так, говорю не так, беру за руку не так, может быть, не нравлюсь, а навязываюсь... Словом (процитируем еще одного эстрадного автора), «я не умею понять, я не умею обнять». Только в его песне как–то не сквозит желание научиться обнять, а вот у нас сквозило, да еще как! Кстати, наверное, пытаясь изо всех сил освободиться от пут этой застенчивости, мы иногда пускались в совершенно наглые авантюры, которые можно было бы квалифицировать только статьей «хулиганство».

Однажды Задорнов был переодет в девушку: ему был сделан соответствующий макияж (сестра Мила помогала), были надеты черные чулочки (не колготки, замечу, так как это потом сыграло свою роль), подобраны туфли на высоком каблуке (он в них едва втиснулся) и даже какая–то ретро–шляпка с вуалеткой.

И пошли мы по улице Кирова к улице Ленина, то есть к самой центральной улице во всех городах страны в то время.

Сценарий поведения был неясен: помню, мы должны были изображать ссорящуюся пару, а дальше — как пойдет. Моя роль была попроще, я все–таки изображал юношу, а значит, в некотором смысле был ближе к себе; Мишке же было сложнее: туфли жали, навыка хождения на высоких каблуках не было, кроме того, перед ним стояла нелегкая задача свой ломкий юношеский баритон каким–то образом превратить в девичий щебет; единственным способом, известным нам, было перейти на дискант; это звучало фальшиво и визгливо, но, как ни странно, работало на образ, придавая ему омерзительный оттенок капризности, склочности и вульгарности. Таким голосом можно и нужно ругаться на базаре. В создаваемом наспех образе угадывалась стерва...

Не это ли, думаю я сейчас, послужило основой его сценического поведения по отношению к нашим политикам? Ведь не один раз, думаю я , кто-нибудь из них, включив случайно телевизор на очередной его ехидной реплике в их адрес, воскликнул: вот же стервец! Может, и не было этого, но я так думаю.

И вот пошли... Кстати, о «пошли». Мало того, что туфли на высоком каблуке, мало того, что они жали, он ведь пытался еще при этом изобразить женскую походку. Поэтому, почти хромая, не забывал развязно вихлять бедрами и в манере вокзальной шлюхи мне что–то выговаривать. На нас стали обращать внимание мужчины, вернее — на «нее». Они, видимо, думали, что «она» сейчас со мной поссорится и тут они ее, тепленькую, и возьмут. Поэтому некоторые встречные мужчины просто разворачивались и шли за нами, вожделенно глядя на задорновские ножки. Положение становилось критическим, игра зашла далеко. А тут у него еще спустился чулок (вот он, момент! Я говорил про чулки, а не колготки, помните?). Становилось совсем конфузно. Шмыгнув в ближайшую подворотню, Мишка задрал юбку и стал поправлять сползающий чулок. Это была уже откровенная эротика с точки зрения трех–четырех мужчин, как бы невзначай остановившихся возле. Но один из них, самый наглый, подошел поближе, чтобы лучше видеть. Тут бы мне, наконец, вступиться за честь «дамы», но Задорнов меня опередил. Он к этому времени уже «закипал». Швырнув подол юбки на место, он нарочито косолапо пошел на эротомана и, возвращая голос в привычный регистр, этак баском рявкнул ему: «Че те надо? Че те надо? Я вот тебе щас как дам! Пшел отсюда!» Я думаю теперь, что именно из той подворотни выросла песня, ставшая теперь всенародным хитом: «Ты скажи, ты скажи, че те надо, че те надо. Я те дам, я те дам, че ты хошь». Но лицо того мужика надо было видеть. Трагикомедийное лицо человека, который почувствовал, что вот именно сейчас он сходит с ума, что поехал чердак, который он никак не может удержать на месте. Он тряс этим чердаком и пятился от Задорнова, как от привидения . Наверно, бедный, долго потом на улице к девушкам не подходил. Но и это еще не все. Надо было возвращаться домой. И быстро. С чулком отношения не налаживались. Поэтому обратный путь мы проделали бегом, не придумав ничего более изящного, чем пустив меня впереди, а его (ее!) — сняв туфли, в одних сползающих чулках — за мной с визгом: «Когда, сволочь, будешь алименты платить?!»

А еще – школьная самодеятельность, в которой мы с ним однажды сыграли чеховского «Трагика понелове». Ну… вышло, что не в полнее чеховского…

Надо отметить, что лично у меня не было равного успеха за все мою последующую артистическую жизнь. У Мишки – бывало, он доводил и доводит людей до спазм и конвульсий, когда в зале уже не смех, а стон; у меня - никогда! Мне тогда приделали больший живот, так называемую «толщинку», затянув на ней тесемками широкие штаны. Я должен был прийти к Мишке и жаловаться ему на свою проклятую жизнь. Он сидел в каком-то шлафроке, с приклеенными усами и, глядя якобы на портрет любимой, что-то элегическое наигрывал на школьном фортепьяно. Я вошел и начал свой монолог. И тут тесемки развязались, и штаны начали падать. Я в ужасе продолжал монолог, пытаясь поправить непоправимое. Штаны все падали и падали, и тесемки были видны… Хохот стоял такой, что я уже тогда понял всю жалкую тщету тонкого юмора по сравнению с простым и безыскусственным падением штанов. У Задорнова отклеился ус, он прикрывался от зала портретом любимой и реплики свои, задыхаясь от смеха, подавать перестал.

Только один человек, серьезный Мишин папа, сидевший в зале, сказал потом, что мы изувечили Чехова. Он не знал, что это было нечаянно…

А в день рождения Ленина мы играли выстраданную нашей историчкой вещь «Ходоки у Ленина». Эта, как говорится, штучка была посильнее «Фауста» Гете. Третьим ходоком с нами был Мишин одноклассник Крылов. Ленина, разумеется, на сцене не было, да и кто бы отважился его сыграть. Была его секретарь. Вот к ней мы и должны были обращаться с хрестоматийной просьбой: «Землицы бы нам». Как выглядел русский крестьянин, измученный голодом, войной и разрухой, мы примерно представляли себе по известной всем картине Герасимова. Но понятно, что ни лаптей, ни армяков, ни зипунов школьная самодеятельность не имела. С большими бородами на изможденных лицах тоже было сложно: бород нигде не успели достать, а изможденные лица — не успели нажить. Кое–как себя изуродовав (выпустив рубашки, подвернув зачем–то штанины брюк, вывернув наизнанку шапки–ушанки, полагая при этом, что превращаем шапку в треух), мы, как могли, сгорбились и вышли на сцену. Оля Дзерук, игравшая секретаршу, строго спросила нас: мол, по какому вопросу мы к Ильичу?
— Сестрица, — жалобно сказал кто–то из нас, уж не помню, кто именно, — землицы бы нам.

И тут мы имели неосторожность переглянуться, а переглянувшись — друг друга будто заново увидеть, а увидев, что каждый из нас сейчас собою представляет, внезапно и ясно осознать, что в таком виде к Ленину не ходят, что, по идее, секретарше сейчас надо вызвать Дзержинского, чтобы расстрелять нас тут же, немедленно — за контрреволюционную пропаганду и циничное глумление над трудовым крестьянством.

Какая там сестрица? Какая землица?! На кой она им, розовощеким, спортивного вида подросткам?! И эти вывернутые шапки... Задорнов свою снять позабыл, и она забавно торчала у него на голове с одним ухом, задранным вверх... Сил на это смотреть не было. Короче, мы стали тут же, посреди эпизода, умирать от смеха. И сознание того, что это нельзя, что речь идет о Ленине, что это святое, почему–то еще больше смех усиливало. Кто–то из нас, давясь этим смехом, отчаянно попытался спасти ситуацию, еще раз попросив землицы... И все... Это была уже катастрофа, лавина, которую нельзя было остановить ничем; «треухи» , запихиваемые в рот, чтобы прервать смех, не помогали, и слезы, катившиеся градом из выпученных глаз, были, к сожалению, вовсе не от того, что у нас нет землицы... Спектакль был окончен, не начавшись... Красная от гнева учительница истории вбежала за кулисы и сказала, что она нам этого не забудет.

Не этот ли эпизод, думаю я сейчас, был первой идеологической диверсией Михаила Задорнова в его богатой идеологическими диверсиями творческой жизни?..

А еще… Да Господи! Разве я могу вместить сюда все, что хочу рассказать? Тут ведь на целую книгу хватит, и может быть… когда-нибудь… кто-нибудь из нас ее напишет…

Но сейчас, в этой новелле о Задорнове, Риге и школе я не могу не сказать кое-чего о спорте. Как вы думаете, почему в заголовке написано «2 х 25»?

У нас была очень спортивная школа. Все чем-нибудь занимались или во что-то играли (я имею в виду спортивные игры). Ну, настольный теннис – это само собой. Что сейчас он играет в большой теннис – тоже понятно (большому, так сказать, кораблю – большой теннис). Я о том, что в маленький он играл виртуозно (не ищите здесь второго смысла, его здесь нет, честное слово!), может быть лучше всех в школе, где-то на уровне 1-го разряда. Но в его игре не было присущего мастерам силового напора, а были грация и артистизм; для него было лучше промазать, но ударить красиво.

Когда он стоял в воротах сборной школы по гандболу, - на это стоило посмотреть, а в так называемый пляжный волейбол он играл так, что люди, гуляя вдоль моря, на минуту – другую останавливались посмотреть на эти пластические этюды. Вообще он к любой невинной спортивной забаве относился так, будто на него смотрят тысячи зрителей.

Но относиться мало, мало ли кто из нас хочет красиво… А у него получается. С детства и до сих пор. Вы посмотрите, как он одевается, как стоит на сцене, как разговаривает на экране! Любой член палаты лордов выглядит, по сравнению с ним, просто хорошо одетым официантом.

Так почему же все-таки «2 х 25», а не сразу – результат умножения? Да потому что все эти спортивные навыки остались при нем, а отчасти даже выросли по сравнению со школьными годами. Ну, как он делает шпагат в костюме от Ива Сен Лорана или выходит на руках, - это уже по телевизору видела вся страна, поэтому на этом мы останавливаться не будем. Все дело в том, что он, как это не странно, сейчас на руках может пройти больше, чем 25 лет назад. Он сейчас может пробежать десять километров, а тогда не мог. Он не желает никак относиться к своему возрасту и тем более – склониться перед ним, потому что он по натуре борец, состязатель и победитель.

Одна из выдающихся дам ХХ века Коко Шанель однажды заметила, что после пятидесяти человеку столько, сколько он сам захочет. И сколько бы Задорнов ни кокетничал по поводу своего здоровья, сколько бы не лечился у всяких оккультных шарлатанов, - это никак не может развалить его крепнущий год от года организм. Лечиться для него – это что-то вроде хобби. Он никогда сам не знает конкретно, что он лечит, но сам процесс его занимает. И сколько бы медицина, повторяю, ни делала для того, чтобы ему было пятьдесят, - ему все равно 2 х 25, и только потому, что он свое здоровье делает сам.

Итак, мы в Риге. Выяснилось, что этот парк, казавшийся тогда целым миром, можно обойти за пятнадцать минут. После Москвы все кажется таким маленьким. Да и Рига такая декоративно – маленькая… Но по-прежнему красивая. «Скайста» - напишу - ка я по-латышски – русскими буквами…

А в Юрмале – дачи забиты, большинство домов отдыха – закрыты. Той танцплощадки, на которой мы с Мишкой в первый раз в жизни познакомились со взрослыми девушками, кажется, вовсе нет. А если и есть, то не найдешь… А если и найдешь – стоит ли?.. В этом есть доля иронии, что они оказались москвичками и мы потом приехали на каникулах к ним в Москву. Так нас там и ждали… Влюбленные школьники, мы не знали тогда, что нам, в чаду мегаполиса, - совершенно другая жизнь, и мы оказались там вовсе не нужны: ни этим девушкам, ни этому городу. Это там, в Юрмале, все казалось таким возможным, влюбленность был атак близка, и глупая музыка так играла…

И что сейчас?.. С Москвой он, мягко говоря, разобрался . Да и я отчасти — тоже. А Рига и Юрмала остались. Внутри. А у него еще и снаружи, потому что там у него мама, там родные, и он там часто бывает. По этому поводу я ему даже чуть – чуть завидую… Тут, знаете ли, есть какая–то своя очень личная гордость, свое достоинство в том, что мы выросли не в московских коробках, а в этих причудливых, похожих на декорации к сказкам Андерсена, домах и улицах; что мы дышали неповторимой смесью моря, сосен и свежести, а не выхлопными газами Тверского бульвара; что мы в детстве плескались не в Останкинском пруду, а в Рижском заливе. 

— Вы откуда? — спрашивают меня.
— Из Риги, — отвечаю я небрежно и ловлю себя на неуместной (особенно теперь) гордости. Будто я сказал по меньшей мере, что из Парижа... 

Я люблю этот город и все, что связано с ним. Но персонажа этого (уж и не знаю как назвать) – произведения - я люблю по–особенному: вероятно, как часть собственной души, представляющую собой тот пестрый коктейль, с которым вы только что ознакомились… 

Однако, оставим душу: материалист Задорнов, в детстве - чемпион районных и городских математических олимпиад, этого не поймет… Стало быть, в моем сердце... Нет, опять не то, он же спросит: а где конкретно?.. Ну хорошо, в моем мозгу (уж там–то столько таинственных мест, что анатомия пасует). Так вот, там, в дремучих лесах моего сознания и подсознания, есть поляна Задорнова. Или лучше — «Мишкина поляна»... Она там всегда есть. Она не может быть никем занята, на какие бы сроки мы ни разлучались. И он там сидит — строгий, подтянутый, красивый, двадцатипятилетний... 

— Мишка, — говорю я ему, — давай в длину с места прыгнем, как тогда на пляже. Кто сейчас дальше?
— Давай, — говорит он.

И мы прыгаем... В одну сторону...

 

bottom

© 2017 Владимир Качан официальный сайт. Все права защищены.
Joomla! — свободное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU/GPL.

Испытательная лаборатория ФЭУТ - аттестация рабочих мест по условиям труда.