top
logo

Поиск

-
Театральные байки
Клубный день в театре «Школа современной пьесы» . Участники: Иосиф Райхельгауз, Саид Багов, Сергей Говорухин, Александр Гордон, Владимир Качан, Валентина Талызина, Альберт Филозов, Марина Хазова и другие.

Театр, как известно, – сообщество многоплеменное и разноязыкое. Племена взаимодействуют, языки взаимопроникают, но границы блюдут, к соседям относятся ревниво и с опаской, культивируя чувство своего превосходства и соседского несовершенства. Молодые поколения жирафов находят общий язык со столь же молодыми антилопами, уходят к бизонам, затем все вместе встают на защиту границ и бьют попугаев. Эмоционально, боевито, продуктивно. Зритель ликует и объедается ранее невиданными плодами, спеющими на буйных ветвях эволюции. При этом брюзжит. Впрочем, все брюзжат. Все участники процесса. Это создает тонизирующий саундтрек к картине борьбы за творческое процветание. 

Время от времени в борьбе и брюзжании случаются, однако, мгновенья благостного затишья, наподобие общего водопоя, когда все племена вспоминают о том, как они на самом деле друг другу родственны, близки и симпатичны, и собираются в неких несуетных точках полюбоваться друг другом. И они это делают как-то так красиво и талантливо, что главное – оказаться в той же точке и в то же время. И успеть полюбоваться ими. И поделиться. 

Иосиф Райхельгауз обожает таланты, примерно как Джеральд Даррелл зверей – влюбленно. Он ими наслаждается, он их собирает с заботливостью коллекционера, отыскивает редкие экземпляры, холит и даже, наверное, размножает. Поэтому возглавляемая им Школа современной пьесы регулярно превращается в ту самую заповедную территорию, где Иосиф Леонидович устраивает Праздник Урожая. В репертуаре это обозначают как Клубный день. Многоплеменное и разноязыкое сообщество поет песни и читает стихи, свои и чужие, отмечает дни рождения народных поэтов с участием переполненной Трубной площади и раз в году травит театральные байки. 

В середине января здесь собрались хохотать, «восклицать, друг другом восхищаться» завсегдатаи и корифеи, телезвезды и недавние дебютанты. Здесь звучали бродячие хохмы и случаи из жизни, кто-то слукавил, почерпнув из интернета, кто-то донес истории наследуемые, из уст в уста даримые. Но главное ведь – чтобы рассказчик не подкачал. И он не подкачал. Здесь просили друг друга рассказать ту, любимую, слышанную уж тридцать раз, потому что не информации ради, а шедевра для. Здесь хватался от смеха за сердце Райхельгауз и неприлично стонал зал. В целях размножения удовольствия путем деления с читателем прилагаем подробный иллюстрированный отчет. 

Иосиф Райхельгауз: Вы знаете, вот на этой сцене мы сейчас репетируем новый спектакль, который совсем скоро покажем, это «Чайка. Оперетта». Это третья «Чайка» в нашем театре, и как вы знаете, в самой пьесе есть такая замечательная ситуация. Там Шамраев подходит к Аркадиной и говорит: «Помните, трагик Измайлов и комик Суздальцев играли в одной пьесе заговорщиков и Измайлов должен был сказать «Мы попали в западню», а он сказал «Мы попали в запендю» ...... видите, есть многие, для кого это новость. 

Эта замечательная оговорка, которая в пьесе Чехова живет уже сто лет, стала таким эпиграфом к театральным байкам, к театральным анекдотам, театральным ситуациям, которые случаются и в театре, и вне театра, а наш театр раз в году делает это своим жанром. Собираемся, чтобы рассказать друг другу театральные байки. Поскольку собираемся мы уже не в первый раз, то сейчас по театру уже в течение нескольких дней идет такое шуршание «что бы рассказать, что бы рассказать...». 

На самом деле такие «запендю» происходят практически каждый день, только успевать их записывать. Скажем, несколько дней назад у нас был прогон нашей оперетты и когда я в конце спросил Эльвиру, нашего помрежа, сколько шел прогон первого акта, она сказала: «Если со скандалом – час тридцать две, а без скандала – час шестнадцать». 

А вот Владимир Андреевич Качан, он играет Тригорина в нашем спектакле. 

Владимир Качан: Вообще рассмешить артиста на сцене может любой пустяк. Причем чаще всего пустяк и бывает причиной смеха. Когда тебя специально колют, бывает, это вызывает только злость и досаду, а больше ничего. Но когда это происходит непроизвольно – тут хуже всего. 

Когда на той же премьере Чеховской «Чайки», я изображал там Тригорина, Татьяна Васильева вместо «ты лучший писатель, тебя нельзя читать без восторга», дает мне текст «ты лучший советский писатель»... Или когда на спектакле «Провокация» я придумал новую степень родства и вместо «моя двоюродная тетка Нюра» назвал Тенякову «двоюродная теща» и тупо продолжал «Нюра», она пять минут не могла успокоиться. 

На известном спектакле «А все-таки она вертится» меня раскололи дважды. Один случай – я изображал там директора школы... 

Александр Гордон: Это я расскажу! 

Владимир Качан: А! Ему больше нечего рассказывать! 

А второй раз это было, когда директор школы в моем исполнении, Вася Лопотухин, приводит вместо своего отца сантехника дядю Колю в исполнении Мартынюка. (По ходу дела вспоминаю, как недавно молодой актер, от всего сердца желая сделать Мартынюку комплимент, а Мартынюк в это время переодевался, стоял с обнаженным торсом, сказал: «Георгий Яковлевич, если вам голову отрезать, вы еще совершенно молодой человек!») 

Так вот, Мартынюк, каждый раз встречаясь со мной по диагонали в центре сцены, придумывал разные хохмы. Дикие причем. Он надевал какие-то небесно-голубые носки, нахлобучивал шляпы, надевал немыслимые галстуки, где он их выкапывал... Но главной изюминкой его появления был значок. То он принес «Гастроном № 1». То мы снялись с ним в фильме «Первая Конная», и он раздобыл где-то значок «Первая Конная». Если он не мог найти нигде значок, ему его делали бутафоры. Каждый раз, встречаясь со мной, он выпячивал грудь и показывал новый значок. Один раз там был кочан капусты. А один раз идет мне навстречу – голубые носки, абсолютно попугайский галстук - и виновато прячет глаза. С видом, что ничего, мол, не придумал. И я иду навстречу ему, готовясь к худшему. Подходит ко мне и даже виновато прячет, что у него там, а я всматриваюсь... – там круглый значок из серии «Птицы», на нем ветка, на ней пичужка и простая надпись - «ЗЯБЛИК». Этот зяблик меня пробил так, что я не мог начать сцену минуты три. 

Александр Гордон: Качан хорош, у него арсенал целый, а хотел мою последнюю хохму отнять! 

Дело в том, что я помню, как познакомился с Володей, а он этого не помнит - ну кто ж помнит лица обслуживающего персонала! Я тогда был на Малой Бронной монтировщиком. 

Идет детский спектакль в постановке Льва Константиновича Дурова «Гуманоид в небе мчится, или И все-таки она вертится». Огромное количество детей занято в спектакле, это подшефный детский дом. Они должны приезжать за 30-40 минут до спектакля, переодеваться в школьные формы, выходить на сцену, и начинать большое такое вступление - игра в футбол, все бегают, кидают мячом, «Давай сюда!», «Ты, лысый, давай обратно!», «Мордатый, назад!» Вот такое начало спектакля. Потом выкатываются парты, дети садятся, выходит директор школы Качан, проходит мимо них, поворачивается, говорит «Здравствуйте, дети!» 

Нормально? Нормально. Если бы дети приехали. Детей то ли не предупредили, то ли автобус застрял. Начало задерживается. Дуров синеет, зеленеет. Что-то надо делать срочно. И тогда всех, кто без бороды, не очень лысый, быстро одевают в школьную форму. Это осветители, монтировщики, звукорежиссеры, гримерши и костюмерши. Всю эту ораву тихонько-тихонько выводят на сцену, сажают за парты. Выходит Качан, которому ни звуком, ни словом в этой суете, разумеется, не успели обмолвиться. Он пролетает сцену, он актер, он поднимает зал, он разворачивается: «Здравствуйте,...» И три минуты после этого никто из «детей» не может поднять голову – хрюкают. Качан, который стоит спиной к залу, в четыре раза уменьшается в размерах. Родителям в зале было счастье... 

Еще одна хохма про Качана. Был знаменитый спектакль Волшебник Изумрудного города. И там было такое негласное правило среди актеров – к первоисточнику не обращаться. Сплошная импровизация. Качан играл Льва. Трусливый Лев, был такой персонаж. Советские годы, глухие, восьмидесятые. Качан на сцене, поигрывает хвостом. Встречается какой-то персонаж, спрашивает, куда, мол, идете. Стоит Качан, по-прежнему поигрывая хвостом, отвечает: «Мы?» - пауза – «Мы идем к великому товарищу Гудвину». 

Саид Багов: История знаменитая. Театр Вахтангова. Народный артист Осенев проходит по фойе, а в фойе стоит аквариум. Каждый из нас знает, что в театрах работали секретные сотрудники, они же осведомители. Вот один из них стоял, кормил рыбок. Так... молчаливо... Осенев подошел и спросил: «Ну что, Володя, молчат рыбки-то?» 

Марина Хазова: Мы приехали на гастроли в Германию, и Лия Ахеджакова никак не могла найти себе магазин, потому что очень маленькая. Ей посоветовали зайти в магазин «Югенд Мод», молодежный. Повторили несколько раз – «Югенд Мод». Поняла? Поняла. Вот мы с ней идем, и она вся такая раскованная... и навстречу нам - молодые немцы. Она столь же раскованно к ним: «Ребята, вы не подскажете мне, магазин такой тут... «Гитлер Югенд»? 

На гастролях в Минске, кажется, с Галей Петровой побежали на дневную репетицию и забыли взять бумажки из гостиницы, по которым в нее проходят. Возвращаемся, а там стоит такой шкаф, мы ему – артистки, мол, из «Современника», а он – «Спокойно, девочки, ничего знаю, стойте здесь, ищите». И вдруг идет Олег Павлович Табаков. Мы к нему: «Олег Павлович, нас в гостиницу не пускают!» Шкаф говорит: «А что я? Бумажек нет, никого не знаю». И тут Табаков начал: «Кааак? Вы не знаете кто это? Это ж Галя Петрова! Это молодая звезда! Кааак, вы не знаете Галю Петрову?! А это - это же Марина Хазова!...» В общем, этот шкаф совершенно сбитый с толку – «ну проходите, проходите». Мы проходим, Табаков за нами. Шкаф: «Стоп-стоп-стоп... А вы кто?» 

Гафт – это человек-парадокс. У него обыкновение смотреть спектакль из-за кулис. Я в «Трех сестрах» играю Ирину, вылетаю со сцены, и он: «Гениально, старуха! Я смотрел – и я плакал! Ты так играла, я просто не припомню, кто так... только в одном месте там интонация, но это неважно, ты так сыграла!» И я решила уж до конца: «А где? В каком месте интонация?» - «Да везде, мать, тебя слушать невозможно». 

Валентина Талызина: Актеры делятся на тех, кто смешит, и кто жертва. Вот я жертва. Спектакль «Цитата». Марков – муж, я – жена, Муравьева – дочка. Мизансцена такая, что он ждет, чтобы его арестовали. Я не помню весь этот сюжет, но все мы ждем этого звонка. Павел Осипович Хомский сказал, что когда раздается звонок, то Марков, герой значит, падает. На кого падает? Ну вот тут жена, дочка, вот на кого-то из них падает. Вроде как без сил. 

В нем метр восемьдесят восемь, он был высокий, красивый мужчина, вес большой, я сразу рассудила. что мне это не надо. У мня вот такой каблук, он один раз на меня упал... совсем так упал, так я еле удержалась на этих каблуках. Нет, вот Муравьева помоложе и без каблуков, пусть он на нее и падает. И как только звонок, я сразу – р-р-раз – сигала на метр. И уже он должен падать на Муравьеву. Он это понял, этот финт, и раз упал на Муравьеву, второй, она еле-еле, но держится. И на третий раз я не у спела отскочить, как он схватил меня за грудки, вот прямо так подтянул к себе и мы вместе упали. На Муравьеву. Муравьева, конечно, не выдержала. И мы все трое скатились под диван. И у нас истерика. Так мы там под диваном и хохотали. Хохотали просто невозможно. 

Это у нас с Муравьевой текста нету. А я думала, что вот Марков сейчас из-под этого дивана должен выйти и читать монолог. Как он это сделает? Ну что, он вышел из-под дивана и начал читать монолог. Артист, конечно, был... 

Пришел к нам Марков, и дали ему первую роль, «Они сражались за Родину», роль Звягинцева, который... нет, он не погибал, погибала я. Я играла медсестру, Зою. Он на пригорке небольшом, лежал на животе, я подбегала, «сейчас-сейчас», что-то ему засовывала, бинт или вату, хватала за палатку, тащила, и тут вражеская пуля з-з-з-бабах в эту медсестру, и, как сказал режиссер, даже когда умирает, она закрывает своим телом бойца... Сейчас конечно рассказывать об этом неудобно... Я была помоложе... Марков только что пришел в театр, тоже был молодой... И как только я закрыла телом бойца, его руки тут же пошли... Я взвизгнула, что-то куда-то скатилась, уже мертвая. Приходит режиссер, говорит: «Чего-то у вас там какая-то возня. Не надо этого ничего». Ну, я думаю, действительно, зачем эта возня-то. И я решила, не обязательно падать на тело бойца, можно упасть рядом. Опять пуля з-з-з-з, и я падаю, так, на метр. Марков быстро-быстро подползает! и опять! Что ж делать-то? На два метра отползаю. Все тоже самое. А тут уже и пригорок кончается. Я в полном ужасе, режиссер ворчит «что там у вас происходит». А нельзя рассказывать режиссеру и вообще начальству, что тебя разыгрывают. Ну, в общем, я думаю, что ж сделать-то, чтоб ужас этот прекратить с Марковым. Я бегу на сцену, ничего придумать не могу, потому что никогда никого не рассмешивала, забегаю в буфет, тетя Дуся в тазу моет ложки, я хватаю мыльную мокрую ложку, на сцену, «сейчас-сейчас», оттягиваю ему ремень и эту ложку ему запихиваю туда где-то за штаны. 

Каким словом он меня назвал, не буду говорить. И начал хохотать. Я стала еще больше хохотать. 

Подходит режиссер после спектакля: «Валя, знаете что, я вас все-таки снимаю с этой роли». 

Я сказала: «Как хотите». 

Иосиф Райхельгауз: Мы в этом году взяли на себя колоссальный труд и колоссальную программу. И пьесу новую, дебютную, написанную известным театральным и кинокритиком Татьяной Москвиной, пока она называется «Па-де-де», начал репетировать дебютант в области театральной режиссуры Станислав Сергеевич Говорухин. И поэтому он у нас. Режиссер нашего театра. 

Станислав Говорухин: В 67-м году, в год 50-летия Советской власти, я снимал одну картину. Я ее до сих пор люблю. В моем распоряжении был пассажирский лайнер, это был двухтрубный пароход Черноморского пароходства «Крым». Через год его должны были разрезать, а пока на нем проходили практику курсанты, им все равно, где проходить практику, поэтому мы плыли, куда нам заблагорассудится. Батуми! Солнце есть? Причал дадите? Для вас – что угодно. Нас действительно ждали в каждом порту, потому что на борту парохода снимались самые любимые советские артисты. Артист еще немого кино Петр Соболевский, Николай Крючков, Борис Андреев, Иван Переверзев и прочая шелупонь вроде Жени Жарикова и Наташки Фатеевой. По вечерам мы собирались в каюте Бориса Федоровича Андреева и травили байки. В основном травил, конечно, Никафо – Николай Афанасьевич Крючков. Андреев заваривал в большой эмалированной кружке чай, участия в разговоре не принимал, только слушал да подавал чай всей компании. Передать байки Крючкова трудно. Скажем, если убрать несколько существительных и прилагательных, то одна из его историй могла бы выглядеть так: 

«Подходит одна ко мне после концерта: 
- Николай Афанасьевич, я Вас так люблю! 
- Э-э-э, где ж ты была, милая, двенадцать лет назад! Теперь уж у нас ничего не получится. 
- Ой, ну что вы, Николай Афанасьевич, вы не знаете, что такое любовь, у нас все получится. 
- Не полу-у-учится. 
- Получится, уверяю вас, давайте спорить! 
- Давай (заинтересованно). 
Вот, поспорили». 

Я спрашиваю: «Ну и что, Николай Афанасьевич?» 
- Я выиграл. 

Борис Андреев участия в разговоре почти не принимал, поскольку во всех этих байках и был, как правило, вместе со своим приятелем Петром Алейниковым, главным персонажем. Они действительно очень дружили, и любил их народ безумно. Ну и черное свое дело сделал, отовсюду протягивались рюмки с водкой. Ну, хулиганили конечно. «Вот, - Крючков рассказывает, Андреев сидит рядом, хмурится, - составляли на них в милиции протокол. А Борька стоит такой, как дитя, губы выпятил и говорит: 
- Пиши-пиши, чернильная душа. Вот чернил не будет, чем будешь писать? 
Взял – и выпил всю чернильницу до дна». 

Борис Андреев – это вообще удивительная личность. Он казался и, действительно, был простым человеком. Но не простоватым. Это был очень сложный, хитро устроенный организм. И удивительного склада мышления, афористического, я бы сказал. Острил он феноменально, каждую остроту можно было бы записывать и публиковать в какой-нибудь книжке «Высказывания великих людей». К примеру, во время съемки в одной сцене у дамы выскочила обезьянка и на капитанский мостик. Андреев тут же: 
- В том-то и беда, сударыня, что в наше время каждая мартышка к рулю управления лезет. 

Потом, конечно, редакторы встали грудью и не пропустили эту реплику. 

Стоим мы в Одессе. Они с Костиком Ершовым, покойным артистом и режиссером, собираются на Привоз. Андреев уже спустился, у трапа стоит, грызет семечки. Спускается Костик. В плаще. Начало сентября это было. 
- Косточка, ты зачем плащ надел? 
- А если дождик, Борис Федорович? 
- А если метеорит? Всю жизнь в каске ходить? 

Я понимал, что это литературно талантливый человек. И вот уже спустя года два он звонит: «Приезжай, я хочу тебе кое-что почитать». Приехали мы с Володей Высоцким. Андреев отвел нас на кухню, заварил в той же эмалированной кружке, что и в экспедиции, чай. Достал книжку такую амбарную и сказал, что эту книжку подарил ему один цирковой артист, чтобы писал в нее что-нибудь смешное. «Ну, я решил написать афористический роман». Мы с Володей переглянулись – роман в одних афоризмах - жанр под силу древним. А вдруг будет не смешно, неудобно. 

Он начал читать: 

«Дрессировщик засунул голову в пасть белому медведю, и тут все зрители увидели, насколько дикое животное умнее и благороднее человека». 

Мы взвизнули от смеха. 

«Древние греки никогда не думали, что они будут древними греками». 

У него были какие-то персонажи, дворник присутствовал, дядя Вася, про него он писал так: 

«Разливая на троих, дядя Вася невольно был вынужден изучить дроби». 

Потом, после смерти Андреева, я пришел к его сыну, Борису Борисовичу, говорю: «Борь, ну вот что он нам читал тогда, покажи ту книжку». Борис Борисович открыл шкаф. И я там обнаружил сто таких книжек! Кладезь просто, литературный архив! 

Стал листать. Какие потрясающие характеристики людей, персонажей узнаваемых! 

«Душа, оскудевшая в персональных условиях». 

«Великий страдал отложением солей своего величия». 

«Укушенный зубом мудрости». 

У него какой-то и ракурс особый, Андреевский. 

«Я гулял по зоопарку, и животные нехотя разглядывали меня». 

«С окончанием Университета диапазон моего недомыслия значительно расширился». 

Или, положим, так: «Природа иногда покрывается ядовитыми пятнами отвращения к нам». Чисто андреевский ход размышлений. 

Вот любимое мое: «Мозговые извилины сделаны для того, чтобы мысль не проскакивала по прямой». 

«В отличие от тыквы голова человека в потемках не дозревает». 

Это его кредо. Он все время говорил: «Мало будешь знать, скоро состаришься». Он был очень образованным, много знал, много читал. И вот пропадает этот дар. Мы с друзьями собрали книжку «Триста афоризмов Андреева», а на самом деле там кладезь, действительно, там обо всем. 

И для нас, художников, полно. Например: «Мук творчества нет. Есть муки иссякнувшего творчества». 

И вот: «Талант без мужества – высшее горе художника». 

Окончание следует.

[назад]

 

bottom

© 2017 Владимир Качан официальный сайт. Все права защищены.
Joomla! — свободное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU/GPL.

Испытательная лаборатория ФЭУТ - аттестация рабочих мест по условиям труда.