top
logo

Поиск

-
Владимир Качан: «Звезда пленительного счастья» преследовала меня много лет»
- Владимир, как получилось, что именно вы спели «Кавалергардов» в фильме? Ведь во многом благодаря вашему исполнению она стала настоящем шлягером.

- Песня становиться шлягером, когда в ней что-то цепляет. В «Кавалергардах» точная и прозрачная музыка Шварца легла на точные и прозрачные стихи Окуджавы. Как говорил Булат Шалвович, поэзия – это что-то вроде запаха скошенного клевера. Коров им не накормишь, но и жить без этого не возможно, сами мычать станем. Так вот, я служил в ТЮЗе, а в его так называемой педагогической части работала Людмила Васильевна, жена режиссера фильма «Звезда пленительного счастья» Владимира Мотыля. И она часто меня приглашал в гости. А дома у них собирались удивительные люди – Марк Захаров, Григорий Горин, Булат Окуджава. Он, кстати говоря, в гостях пел очень редко. А когда меня просили – я не отказывался, молодой был, наглый субъект, хотелось фонтанировать. Пел свои песни: «Клавочку», «Дневник прапорщика Смирнова», «Оранжевого кота» («У окна стою я, как у холста,/ Ах, какая за окном красота./ Будто кто-то перепутал цвета,/ И Неглинку и Манеж,/ Над Москвой встает зеленый восход./ По мосту идет оранжевый кот…») – ее пол-Москвы тогда уже пело. Ну и в том числе Окуджаву иногда исполнял. И вот Мотыль однажды попросил меня записать фонограмму «Кавалергардов». Хотя уже одна была записана совершенно другим певцом, чуть ли не оперным. Но режиссеру нужно было другое исполнение, более домашнее, что ли. После выхода фильма меня эта песня много лет буквально преследовала. А вскоре я начал понимать, что пою ее на автопилоте, а это унизительно для артиста. Однажды меня пригласили выступить 8 марта во Дворце бракосочетаний перед обслуживающим персоналом. И после всех моих песен попросили спеть, разумеется, эту. Я пою до слов: «Не обещайте деве юной/ Любови вечной на земле…» - и вдруг вижу дверь с табличкой «Комната невесты». Чтобы отвлечься, смотрю в другую стороны и вижу дверь с табличкой «Комната жениха». Тут я не выдержал и захохотал. Пришлось потом извиняться. А вскоре по телевизору случайно увидел, как мужик в камуфляжной форме поет «Кавалергардов» как какую-то отрядную песню со словами: «Не доверяйте деве юной каяк, весло и спасжилет». Ну все, думаю, это последний знак – пора с «Кавалергардами» завязывать. 

- А когда вам предложили роль шефа жандармского управления Бенкендорфа в сериале «Бедная Настя», вы это тоже как знак восприняли?

- О мистике я не думал. Хотя в первый же съемочный день меня одели в костюм, о котором костюмерша сказала «Это костюм из фильма «Звезда пленительно счастья». Я обалдел. Через 20 лет меня настигло эхо «Кавалергардов». Мне понравилось, с кем я буду сниматься в «Бедной Насте»: Калягин, Филиппенко, Остроумова. Но, когда прочитал сценарий, слегка ужаснулся. Бенкендорф там был – такая одномерная фигура, плохой парень. Я же знаю, что это совсем не так. Мало кому сейчас известно, например, что он не всегда был жандармским генералом, что он командовал артиллерийским корпусом и первым вошел в Москву после того, как ее оставил Наполеон. Как он вытаскивал людей из холодной воды во время страшного наводнения в Петербурге. В общем, я позволил себе произвести культурную лакировку образа – и ничего, режиссерам понравилось. Но удивительно дело – теперь меня всюду с Бенкендорфом ассоциируют, как раньше с «Кавалергардами»… 

- А в свое время, в 70-е годы, наверняка вас воспринимали как д’Артаньяна из культового, как сейчас бы сказали, спектакля в ТЮЗе, где вы свою актерскую карьеру начинали?

- Режиссер Сандро Товстоногов прекрасно знал, что я петь умею, а «Три мушкетера» задумывались как мюзикл. Там ведь те же авторы, что и в известном фильме, - Юрий Ряшенцев, Марк Розовский, Максим Дунаевский. Не все знаю, что почти все песни из спектакля перешли потом в фильм. Я и сейчас на своих концертах получаю записки с просьбой о «Трех мушкетерах» рассказать и спеть «Когда твой друг в крови.. а ля гер ком а ля гер…»Неудивительно – семь лет этот спектакль шел с полным аншлагом. 

- Почему такой успех был – ведь тогда много отличных спектаклей в Москве игралось?

- Мой друг Михаил Задорнов как-то заметил: вот, сериал «Бригада» вроде бы абсолютное возведение в культ бандитов, их дружбы, верности, а что «Три мушкетеры»? Тоже замочили кучу людей, чтобы прикрыть адюльтер легкомысленной бабенки. Разве не бандиты они? Остроумно, конечно, но все–таки это другое совсем. Человечество периодически устает от реалий, людям хочется чего-то возвышенного, таких вот взаимоотношений, как в этом пленительном произведении Александра Дюма – когда за любимую можно умереть и за друга можно жизнь отдать… А еще, мне кажется, мы все сумели окрасить спектакль не только иронией, но и самоиронией, импровизацией. Ведь играть на русской ниве типичную французскую историю весьма забавно и сложно. Мы пересматривали, например, фильм «Великолепная восьмерка», учились харизматической манере поведения мужчин, которые не боялись смерти, - вокруг пули свистят, а они даже не реагируют, мужчин, от которых штабелями падают женщины, и, главное, благородному, сдержанному поведении.

- Ну а почему ушли из ТЮЗа – мало было мужских взрослых ролей?

- Меня сам Анатолий Васильевич Эфрос пригласил к себе в Театр на Малой Бронной – а от таких предложений не отказываются. Когда Эфрос находился в творческом полете и к тому же был влюблен в актрису Ольгу Яковлеву, он превращал репетиции в увлекательнейшее игры. Нигде, наверно, я таких уроков актерского мастерства, как в этом театре, не получал.

- Но ведь и от Эфроса вы тоже ушли?

- Справедливости ради надо сказать, что из Театра на Малой Бронной я вынужден был уйти «по собственному желанию». Я себя тогда уже хотел независимым чувствовать. И в ГДР на гастролях эту «независимость» довольно уродливо – напился. Хорошо хоть «волчий билет» не дали… Дело в том, что у меня была уже тогда альтернатива – песни, которые мыс Леней Филатовым сочиняли, пели повсюду. Я чувствовал, что это более значимо для меня, если угодно, боле по-мужски. Недаром говорят, что мужчина-актер – не совсем мужчина. Я когда-то понял, что актерская профессия предопределяет желание нравиться. Всегда, всем и везде. Редкие самодостаточные артисты умудряются этого избежать. И в жизни ведут себя иначе. 

- А вам разве не хотелось нравиться?

- Да у меня целая армия поклонниц была, когда я в «Трех мушкетерах» играл. Настоящий Фан-клуб, как сейчас бы сказали. Они носили какие-то таблички с моим портретом, телефон мне обрывали, а его выключить нельзя было тогда, - звонили, дышали в трубку, подъезд разрисовали… Но я стараюсь с иронией к этому относиться. Сейчас многие готовы буквально на все, чтобы их потом на улице узнавали, чтобы славу обрести. Я же, когда меня заносит или заносило, вспоминаю, как однажды писатель Виктор Петрович Афанасьев сказал во время встречи с читателями: «Что греха таить, приятно, когда тебя гением называют, властителем дум, автографы раздавать. И вот прихожу домой, такой гордый, счастливый, захожу в кабинет, смотрю победно на полки – а там Пушкин, Гоголь, Чехов. И как-то сразу успокаиваюсь». 

- Ну а зачем вы в артисты пошли, раз вам слава не по душе?

- В юности очень хочется быстрее заявить о себе миру, чтобы тебя заметили и полюбили. А театральный институт – самый скорый путь. Отдача же моментальная. Помню, был вечер в школе в актовом зале, я читал Рождественского и Евтушенко и вдруг почувствовал, что владею этой вот разбитой, готовой побежать куда угодно, хулиганить, компанией. Это было похоже на гипнотический сеанс. Вот тогда, наверно, и решил окончательно. С первого захода не потупил в Щукинское училище, вернулся в Ригу и стал студентом филфака Рижского университета, что потом аукнулось в моем писательстве. Но через три месяца пришла весточка из Москвы, что меня в дополнительный набор приглашают. И поступил вместе с Сашей Кайдановским и Ниной Руслановой. Родители были в ужасе. Не хотели, чтобы я в Москву переезжал, да еще в богемной среде оказался. 

- А кто ваши родители?

- Отец, военный юрист, на Дальнем Востоке служил, в Уссурийске (где я и родился), и допрашивал японских шпионов. ОН был интроверт, очень аскетический человек, но вот что интересно – однажды на вопрос, кем бы он хотел видеть своего сына, ответил: «Поэтом». Ну а мама всю жизнь была при нем домохозяйкой, хотя имела наполовину медицинское образование. У меня была потрясающая бабушка Полина Ивановна. Родом из крестьянской семьи, она сочеталась браком с офицером Белой армии Смирновым, который сгинул потом в песках Средней Азии в 1926 году. Бабушка воевала в отряде Котовского, была медсестрой и верила в идеалы революции. А для подпоручика Владимира Смирнова важнее были первозданные ценности, поэтому не монархия была для него любимой и ненаглядной и уж тем более не революция, а всего-навсего жена его Полина, моя будущая бабушка. Я уверен, что случайностей в жизни не бывает. Доказательство тому – ее внук в будущем сочинит песню «Дневник прапорщика Смирнова» (ее еще называют «Мы шатались на пасху по Москве по церковной…» или «Танька») с явным сочувствием к белогвардейцам, борьбе с которыми его бабушка посвятила лучшие свои годы. А автор слов Леонид Филатов возьмет фамилию Смирнов буквально с потолка, ничего еще не зная о моей бабушке и ее муже. И песню эту будут петь, будучи уверенны, что в те годы ее сочинил неизвестный офицер о своих реальных мытарствах.

- Как вы с Леонидом Филатовым подружились?

- Это тоже судьба. Нас поселили в одной комнате в общежитии для иногородних студентов театральных вузов на Трифоновской улице. Место, известное всей тогдашней богемной Москве. Через полгода появилась первая песня. Каждую ночь Леня, пожав под себя левую ногу, сидел на кухне посреди мусора, картофельной шелухи и окурков, курил сигарету за сигаретой и писал стихи. Я нетерпеливо ждал, но через плечо не заглядывал – табу. Сейчас, уже скоро, он закончит, и наступит моя очередь сочинять музыку к тому, что он мне прочтет. И если получиться, то появиться сегодня ночью новая песня. И сей же ночью будет премьера, вполголоса, дл одного единственного слушателя и соавтора – Леонида Филатова. Азам игры на гитаре меня обучал Виталий Шаповалов, будущий актер Театра на Таганке. Первая наша с Леней песня «Ночи зимние» («Вас вместе с другом как-то видели,/ Мне друг, наверное, солжет,/ А ото лжи, как и от гибели,/ Меня мой Бог не бережет…») была, конечно же, про любовь. И все приходили к нам в комнату со своей водкой или вином, чтобы ее послушать. Все были в кого-то влюблены и страдали от несчастной любви – здание ан Трифоновской буквально содрогалось от любовных переживаний. Нас практически спаивали, так что в один прекрасный день мы Леней Филатовым и Борей Галкиным (он тоже жил в нашей комнате) сняли квартиру на улице Герцена – грязную, обшарпанную, на первом этаже. Так к нам и туда стали приходить – через окно влезали. После Щукинского училища я ушел в ТЮЗ. Лена – на Таганку. Нас с Леней связывала большая дружба, основанная еще и на совместном творчестве. Песни наши в каком-то смысле стали народными, так что их соавторство часто себе присваивали другие люди. Я сначала к этому ревниво относился, но Леня написал стихи, которые превратились в «Песенку о дуэли» - «Не важно, что для дуэли нет причины,/ Неважно то, что ссора вышла из-за дам,/ А важно то, что в жизни есть еще мужчины,/ Которым совестно таскаться по судам». Нам рассказывали, как однажды парень один заявился на «Мосфильм» в группу, которая снимала картину «Молодые». И выдал, как собственное озарение, но совершенно в моей манере, только прибавив изрядную долю сантимента, что ее, на мой взгляд, не улучшило, песню «Пушкин» («Тает желтый воск свечи, стынет крепкий чай в стакане./ Где-то там в седой ночи, едут пьяные цыгане…») – Леонида Филатова и Владимира Качана. И как спел, так и вышло в фильме. Лена сказал: «А! Ну и черт с ним, сочиним еще». 

- Вам повезло, что была в вашей жизни такая дружба, такой близкий человек…

- Да, повезло. Нам с Леней всегда было вместе интересно. Когда он начал много сниматься, встречались реже. В последней же фазе Лениной жизни встречались плотнее, чем раньше. Все годы его болезни никаких скидок на нее не делалось. Однажды мы с Задорновым вытащили его на концерт. Ведь Леня решил уже, что больше никогда на сцену не выйдет, а мы подумали, что психологически это ему поможет. Это был авторский вечер с участием Юрского, Гафта, Дурова. На сцене театра «Школа современной пьесы» под руководством Иосифа Райхельгауза, где я уже почти 14 лет работаю. Так вот, когда Леня вышел, зал встал. Его не могла не растрогать такая мера уважения к нему, к его творчеству и мужеству. Это был самый верный стимул жить дальше для человека, из звезд кинематографа попавшего в инвалидное кресло практически. Убеждали мы Леня в те годы практически, что пора реализовать свои литературные таланты. Знаете, когда мы учились в Щукинском училище, на занятиях по актерскому мастерству нужно было самостоятельно ставить и играть отрывки из пьес. И Леня сам писал в большинстве случаев эти одноактовые пьесы и «отрывки» под вымышленными именами итальянских и польских драматургов. Мы их играли, получали «пятерки». Потом нам рассказывали, что творилось на обсуждения кафедр – преподавателям неудобно было признаться, что они не знали этих «авторов». Однажды Боря Галкин «раскололся» и сказал, что автор – Леня Филатов. Ему хотелось, чтобы Леню похвалили. Помню наш ректор Борис Евгеньевич Захава очень сильно обиделся на нас тогда… Так вот, Леня всегда умел писать легко, здорово, по-моцартовски. Для меня он не умер. Я пишу что-нибудь и спрашиваю его «Леня, это правильно?» И слышу его ответ. Он ведь меня не только на сочинительство музыки подбил, но и на писательский труд. За что я ему очень благодарен. Вот сейчас заканчиваю роман «Юность Бабы-Яги» - не задолго до смерти он мне это название подарил. Я стараюсь его жизнь, как могу, продлить. Хочу - если хватит сил и денег – выпустить диск с песнями на его стихи, которые остались…

- А когда вы впервые вышли на сцену в качестве автора-исполнителя песен?

- Мы больше сорока песен с Филатовым сочинили за весь период нашего обучения. Ну и на стихи других поэтов я тоже песни сочинял. Первый сольный концерт у меня был на 3-м курсе. Каждый день звонили, куда-нибудь приглашали, в том числе на сборные концерты – 10 рублей платили за выступление. Мне всегда нравился такой вариант французского шансонье – соединение певца и актера. Хотя тогда я, скажем так, слишком широко использовал свои актерские возможности. Сейчас даже стыдно немного. Когда меня в оркестр Леонида Осиповича Утесова пригласили, я не сразу согласился – относился к эстраде с этакой театральной снобистской брезгливостью. Только потом понял, что это был настоящий подарок судьбы. Между прочим, я еще и пародии исполнял собственные – на Сличенко, Высоцкого, Окуджаву, и принимали их на ура. Точно знаю, некоторые сатирики не любили после меня на сцену выходить. Но однажды хирургическим путем вырезал это дело из своей исполнительской работы, хотя пародии, как известно, любимый жанр у нашего народа. Решил тогда сосредоточиться на своих песнях и театре. Хотя Михаил Задорнов до сих пор советует мне реанимировать себя как пародиста…

- С Михаилом Задорновым вы ведь дружите с детства?

- Да, мы в одной школе учились. Жили на соседних улицах. Знакомство же произошло во время игры в настольный теннис. Мишка всякий раз рассказывает, что, проиграв, я решил взять реванш и спросил его, скольких девочек он уже целовал. Он сказал, что одну. А я же с нахальством опереточного любовника якобы небрежно ответил, что, мол, у меня за плечами 75 оцелованных девочек. В каждом новом изложении количество девочек растет, и на моем бенефисе в театре Миша назвал цифру 89. Мы с ним играли в драмкружке, спортом занимались и хулиганили вмесите, причем довольно своеобразно. Однажды, с помощью его сиесты Милы переодели Мишу в женское платье, сделали соответствующий макияж. Черные чулочки, туфли на шпильках и даже какая-то шляпка с вуалью. А я вроде как был его (ее) ухажером. И пошли мы по центральной улице, изображая что-то вроде семейной ссоры. Сценарий, надо сказать, до конца продуман не был. На нас, вернее, на «нее» стали обращать внимание какие-то забулдыги – видимо думали: сейчас она с ним поссориться и тут они ее тепленькую… Девушка, надо сказать, из Задорнова очень привлекательна получилась. И вот мы уже не знаем, как нам дальше себя вести, и тут у Миши сползает чулок. Заходим в подворотню, он его начинает поправлять, а кто-то из этих нетрезвых мужиков подходит и вожделенно пялиться на задорновские ножки. И тогда Мишка развернулся и как рявкнул басом: «Убирайся, а то я тебе мозги вышибу!» Бедолага так и попятился от нас с отвисшей челюстью. Но с чулком отношения не наладились. Поэтому обратный путь домой мы проделали бегом, пустив меня вперед, а «ее» - снявшую туфли, в сползающих чулках – за мной с визгом: «Ты когда, сволочь, алименты платить будешь?!»

- Можно себе представить, что вы вытворяли, если бы в одном институте учились…

- Миша учился в авиационном институте, но я его со всеми познакомил в Щукинском училище, и он пропадал в нашей компании. Как я написал в своей книжке «Улыбайтесь, сейчас вылетит птичка», Задорнов питался «сливками нашей учебы». Вроде как заочно в «Щуке» с нами учился. И в своем институте создал свой театр, который по всей стране колесил. Сам ставил спектакли, в том числе по нашим с Филатовым песням.

- А с женой вас тоже, наверно, судьба не случайно свела?

- Люда вместе со мной служила в ТЮЗе. Сначала это было обыкновенное кокетство, банальный флирт, но в один прекрасный день мы поцеловались в примерке и оба поняли, что это серьезно. И вот уже больше 27 лет наш брак длиться. А когда была серебряная свадьба, мы с Людой повенчались. У нее начиналась очень серьезная кинокарьера, в молодости, еще до встречи со мной, но Люда, так сказать, «не уважила» одного крупного нашего киноначальника. И на этом ее карьера в кино закончилась. Хотя подруги-артистки ей говорили, что она дура. С тех пор «уважить» продюсера или режиссера стало, к сожалению, обычной практикой. Но она не смогла преступить через что-то важное для себя. Поэтому мы, наверное, и живем вместе так долго… Теперь Люда преподает в РАТИ, очень любит своих студентов, и, похоже, это взаимно. 

- Стабильные браки в артистической среде наперечет. Мне кажется, что с вами, учитывая аж три ваши творческие ипостаси – актера, певца и писателя, - жить наверняка интересно, но очень непросто…

- Безусловно, мы так долго вместе прежде всего благодаря Люде. Ей много чего довелось пережить. Вздорность мою, суетливость, типичное актерское пьянство, наплевательство, эгоизм невероятный, когда думал я, что, написав десяток приличных песен, имею право на раболепное преклонение в семье. Я, конечно, преувеличиваю, но всякое бывало. И не только терпеть, но и спасать приходилось меня. В какой-то момент что-то во мне изменилось, и с тех пор, если случается выпивать, то не больше 1 – 2 бокалов вина. И больше не хочу. Согласитесь, между нельзя и не хочу – большая разница. Что качается брака, я могу только один рецепт дать, это мое ноу-хау: нужно, чтобы человек, с которым живешь, продолжал тебе нравиться. Любовь оставим за скобками, потому что она имеет свойство трансформироваться. Люди уже одним целым становятся, ближайшими родственниками, чем более что ни у меня, ни у Люды родителей на этом свете не осталось. Мои родители умерли с интервалом в полгода, ее – в 7 месяцев. Они уже не могли без этой подпитки, основной в их жизни – друг от друга. Любовь это или нет, но чтобы все было прочно, не было походов никаких никуда, раздражения из-за ерунды, пустячных конфликтов, нужно нравиться друг другу. Чтобы нравилось, как выглядит, какими духами душиться, как улыбается…

- А сын ваш тоже такой же несовременный, романтик, как и отец?

- Глеб абсолютно современен. Но я думаю, в нем пустили вредоносные корни ростки романтизма, который я в него заложил. Он, мне кажется, внутренне очень поэтичен. Он РАТИ окончил, но в актеры не пошел. Сейчас Глеб работает на ТНТ в программе «Инструкция к применению». Он поет в клубах авторские песни, и очень неплохо. У него вообще были задатки оперного певца, но как-то его эта перспектива не вдохновила. Преподает сценическое движение в гуманитарном лицее. Словом, поиски себя в самом разгаре, хотя возраст уже почтенный – 26 лет.

- У вас, как у настоящего романтика и бывшего мушкетера, наверное есть девиз?

- «Не суетись» - вот мой девиз. Не знаю, какой уж там я романтик, но оптимист – это точно, потому что уверен: пройдет время жестоких реалий, и к нам вернется эпоха романтизма – и в кино, и в театр, и в литературу. Только не говорите мне теперь, что я прожектер и идеалист.

©« Журнал «7 дней» Мария Плужникова Фото Марка Штейнбока

[назад]

 

bottom

© 2017 Владимир Качан официальный сайт. Все права защищены.
Joomla! — свободное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU/GPL.

Испытательная лаборатория ФЭУТ - аттестация рабочих мест по условиям труда.